(C) Юрий Нестеренко

* * *

Мой бедный маленький герой,
Твой мир далек от идеала,
В нем мало смысла, правды мало,
Он странной кажется игрой.

Я, твой творец и твой палач,
Тебя затем туда отправил,
Чтоб ты играл, не зная правил,
Бредя дорогой неудач.

Ты, словно бабочка иглой,
Приколот строками к странице
И неспособен отстраниться,
Бежать в иной культурный слой.

Ты мир себе не выбирал,
И в этом мы с тобой похожи,
Поскольку твой создатель тоже
Когда бы мог, переиграл.

Пусть ты умен, как твой творец,
Но слишком слаб и благороден,
А это значит - старомоден
И по натуре не борец.

Ты, обреченный с первых строк,
Еще не ведаешь об этом,
Не веришь сплетням и приметам
И презираешь слово "рок".

Но все уже предрешено
Железной логикой сюжета,
И наложить на это вето
Тебе никак не суждено.

Я не испытываю грусть -
Ты гибнешь целесообразно,
А если это и напрасно,
То ну и пусть, то ну и пусть.

Тебя не следует спасать,
У нас у каждого есть дело:
Твое - погибнуть неумело,
Мое - об этом написать.

Мой бедный маленький герой...

1999


* * *

За полуночным бдением
Пренебрегши ночлегами,
Я слежу с удивлением
За своими коллегами.
В виде тезиса вводного
Для вопроса непраздного -
У меня с ними сходного
Много меньше, чем разного.
Для меня - математика
Воплощает эстетику,
Но какая тематика
Их рождает поэтику?
То басами пропитыми
Голосят под иконами,
То все вирши пропитаны
Половыми гормонами.
В упоенной патетике
Славят образ животного -
Тут не то что эстетики,
Тут бы противорвотного...
Но всего непонятнее
Самоуничижение,
Бормотанья невнятные
О каком-то служении.
"Мы-де люди не местные,
Просто малость контужены,
Ваши отзывы лестные
Нами малозаслужены.
Сами, мол, не умели мы..."
Господа, да в уме ли вы?
"Над песчаными мелями
Бродят щуки Емелевы.
Кто поймает мгновение
И ухватит под жабрами,
Оседлав вдохновение,
Наслаждается лаврами.
Копим днем впечатления,
Выпускаем к утру пары,
Но ни грамма в нас гения -
Мы не больше чем рупоры.
Мы всего лишь дублируем,
Мы на роли служителей -
Глас народа транслируем
Или глас небожителей.
Мы не барды мятежные,
Мы не скальды скандальные -
Мы холопы прилежные,
Рудокопы кандальные.
Только воле хозяина
Мы покорно и следуем -
Голосим неприкаянно,
Что - и сами не ведаем.
Уродились мы темными,
Скудоумными, слабыми,
С достиженьями скромными -
Кабаками да бабами.
Наша грядка не полота,
Наша латка отпорота,
С приближением холода
Рвем рубаху от ворота.
В нашем смехе и ропоте
Все звучит предсказательно,
Понимать нас не пробуйте -
Это необязательно."
Слыша, как повторяются
Эти тезисы многие,
Я спрошу: притворяются
Или вправду убогие?
Впрочем, выскажу сразу им
Утвержденье нелестное,
Что поэзия с разумом
Суть две вещи совместные.
Тем, кто встретит взволнованно
Это свистом и топотом,
Намекну: обосновано
Все же собственным опытом.
Нет ни таинств, ни одури,
Овладевшей пророками -
Есть обычные лодыри
Со своими пороками.
Их пороки им нравятся,
Потому-то и слышится,
Что, мол, если исправятся -
Ничего не напишется.
Что, для пущей известности,
Повторяют внушительно...
Но искусство словесности
Ни при чем здесь решительно.

1998


* * *

Я обитатель мест, непригодных для обитанья,
Гражданин Атлантиды, взирающий с волнореза
На плавники акул, для которых вопрос питанья
Вскорости разрешится. И явственный хруст железа
Под колесом Истории мне не терзает слуха -
Нет, мне не жаль Империи! Жаль, что хотя бы глотку
Ты надорвал от крика, но населенье глухо
И ни фрегат не строит, ни даже простую лодку.
Я пассажир "Титаника", едущий в третьем классе,
Знающий все про айсберг задолго до катастрофы,
Надо бы сдать билеты, но нам не пробиться к кассе,
Вот и стоишь, как четки перебирая строфы.
Впрочем, причем тут четки? Одна только мысль о боге
Есть оскорбленье разума, равно как и свободы.
Некого умолять, и, по-видимому, в итоге
С точностью до минуты над нами сомкнутся воды.
И виноваты в этом не айсберги и вулканы -
Просто закон Истории в действии. Semper idem.
Что ж, господа атланты, наполним свои стаканы,
Выпьем за дальний берег, которого не увидим.

1996


* * *

Сказочный лес, простоявший больше тысячи лет,
Ныне совсем захирел, хоть, как прежде, грозит бедою
Неосторожному путнику, словно в кустах - скелет
Витязя, что не дождался птицы с живой водою.
С водой вообще проблемы: водяные спились,
Всех царевен-лягушек в округе склевали утки,
Лебеди улетели на запад, и подались
Кикиморы и русалки в валютные проститутки.
На пенсии упыри, на диете из овощей -
Колы не вбиты; злодей обличен, но и обезличен.
В каменном мавзолее, как прежде, лежит Кощей,
И слух о его бессмертности сильно преувеличен.
Сокровища и дворцы распроданы за долги,
Но, в основном, разворованы; вор никому не ведом,
Ибо виновны все. Избушка Бабы Яги
Осталась без курьих ножек, съеденных за обедом.
Это снаружи. Внутри - давно не топлена печь,
Не то что Иван-царевич - Иван-дурак не заглянет.
Нога костяная ноет. Можно, конечно, лечь,
Можно сготовить зелье, но легче уже не станет.
В углу бесполезно ржавеет чей-то меч-кладенец,
Забывший его богатырь уже не придет обратно,
Мыши шуршат под полом, и приближают конец
Каждым своим тиктаком ходики аккуратно.
Холодная печь. Паутина. Тень кота Баюна,
Что ловлю мышей давно считает за труд напрасный,
И Баба Яга вспоминает прежние времена,
Ту пору, когда она была Василисой Прекрасной.

1994					


Cтаpая сказка

Бездомным звеpем стонет буpя за стеною,
Скpебется в окна, бьется в двеpь в бессильной злости,
В ночном саду за водяною пеленою
Блестят деpевья, как обглоданные кости,
Над стаpым домом гpом гpохочет поминутно,
Как будто хочет напpоpочить дни лихие...
В такую поpу даже думать неуютно
Об оказавшихся во власти злой стихии.
Но непогода кpепких стен сломать не может.
Гоpит свеча. Забудь пpо буpи свистопляску.
Мы здесь одни, и нас никто не потpевожит,
Cегодня ночью pасскажу тебе я сказку:
О ядовитом pоднике и меpтвом лесе,
О коpаблях, что поглотило злое моpе,
О стаpом пpинце и уpодливой пpинцессе,
О хpабpом pыцаpе - pазвpатнике и воpе,
О мудpеце, котоpый спился от досады,
О добpом маге, помешавшемся от гоpя,
О злом дpаконе - стpаже высохшего сада,
О бесконечном и бессмысленном pаздоpе,
О чаpах тьмы, о небесах свинцово-сеpых
И о тpясинах, что затянуты туманом,
О тех, кто сгинул в лабиpинтах и пещеpах,
Спеша за кладом, оказавшимся обманом,
О лжи и глупости, о веpе и измене,
О жизни кpаткой, утомительной и скучной,
О тех, кто боpется со злом, не зная лени,
О безнадежности их доли злополучной,
О смельчаках, чьи опустевшие глазницы
Увы, не служат людям пpедостеpеженьем...
Но ты не слушаешь. Ты спишь. Твои pесницы
Не отвечают на слова мои движеньем.
Ты спишь, и что тебе за дело до стpадальцев?
Тебя не тpогают ни ненависть, ни злоба,
Ты кpепко спишь, зажав свечу меж бледных пальцев,
И свет, колеблясь, озаpяет стенки гpоба.

1994


Театральный романс

В стороне от прочих разных,
Тривиальных и непраздных,
Но вообще однообразных,
Притаившихся во мгле,
Ты, не втискиваясь в рамки - 
Как написано в программке -
Жил в своем фамильном замке,
Старом замке на скале.

В Камелоте, в Эльсиноре,
С юных лет с судьбою споря...
А внизу шумело море,
Не стихая и к утру,
Черный ворон плыл над пашней,
Лютый ветер выл над башней,
И все злей и бесшабашней
Ты закручивал игру.

По наследственному праву
Отвоевывая славу
У залившего отраву
Прямо в ухо короля -
Что там было, в этом ухе?
Может, яд, а может, слухи,
Или что-то в этом духе,
Что не редкость у руля.

Умный действует не шпагой,
А исписанной бумагой,
Только ты, с твоей отвагой,
Поступал наоборот,
Нанося удары в спешке,
Подставлял друзей, как пешки,
В сардонической усмешке
Искривляя тонкий рот.

Не решив проблемы разом,
Ты задействовал свой разум,
Но косил безумным глазом
И метался, как в бреду -
В Эльсиноре, в Камелоте
Ты запутался в комплоте,
Кто там воет на болоте,
Предвещая нам беду?

Кто там прав был изначально -
Больше не принципиально,
Все теперь, как ни печально,
Кровью залиты одной.
Трон не нужен, месть нелепа,
И не выпросишь у неба
То, что сам отбросил слепо,
Не стоявший за ценой.

Свистнут стрелы в щель бойницы,
Звякнет цепью мрак темницы,
Не добраться до границы -
Нет ни царства, ни коня.
Ах, мой принц, походкой шибкой
Ты гонялся за фальшивкой,
Наша жизнь была ошибкой -
Понимаешь ли меня?

То ли автор был бездарен,
То ли критик так коварен,
То ли зритель благодарен
Лишь тогда, когда смешно,
Но на этом карнавале
Нам призов не даровали,
И винить других в провале
Бесполезно все равно.

Не для нас порхают феи,
Не для нас поют Орфеи,
Мы не влезли в корифеи
Всех художеств и наук.
Прочь уходит композитор,
Грим смывает инквизитор,
И мой череп реквизитор
Убирает в свой сундук.

2000


Менестрель

Никакая звезда не звала меня в путь,
Никакие меня не тревожили тени.
Ветры странствий меня не прельщают ничуть,
Я скорее привержен изысканной лени.

Я люблю вечерами читать у огня
В старом кресле, придвинувшись ближе к камину,
А не ехать во тьму, взгромоздясь на коня,
Что копытами месит размокшую глину.

Холодает. Дорога уходит в туман.
Черти взяли бы этот туман и дорогу!
В голове моей крутится новый обман,
Что спою я, прибившись к чужому порогу.

Будут там силы зла, роковая вражда
И властитель, который тиран и ублюдок -
Это очень легко сочинять, господа,
Если равно пусты ваш карман и желудок.

Никакие меня не травили враги,
Никакие убийцы не делали целью -
Просто дом мой пошел с молотка за долги
Вместе с креслом, камином и чистой постелью.

Только несколько книг я сумел уберечь,
Да дешевую лютню, да старую клячу...
И в такой ситуации - меч или речь
Оставалось избрать, положась на удачу.

Только меч и броня - это не для меня,
Я бы был продырявлен при первом обстреле...
Вот таким-то путем, кредиторов кляня -
Не тиранов отнюдь - я попал в менестрели.

Я пою вам о пошлых и глупых вещах -
Романтический вздор о скитаньях напрасных,
О героях при шпагах и алых плащах,
О красавицах нежных, невинных и страстных...

Эта чушь мне успела давно надоесть,
Как вы можете слушать подобные бредни!
Но увы, монсиньоры, мне хочется есть,
И к тому же сапог прохудился намедни.

Наконец вижу свет у скрещенья дорог,
Значит, больше не надо месить эту жижу...
Отворите мне дверь! Я устал, я продрог,
Я, должно быть, охрип... Как я вас ненавижу!

Отворите! Я в кровь разобью кулаки!
Есть ли где-то еще существо бесприютней?
Я сейчас просто взвою от этой тоски
И хозяину врежу по лысине лютней!

Я бы вас перевешал на каждой струне!
Жрут, зевают, в глазах - ни на грамм интереса...
Значит, так. Жил-был рыцарь в далекой стране,
И однажды его полюбила принцесса...

1999


* * *

Робин Гуд истpебляет оленей в лесу коpоля,
А шеpиф Ноттингемский с гостями сидит на пиpу,
Кpестоносцев согpела в могилах Святая Земля,
А законный монаpх, как всегда, не спешит ко двоpу.
Ричаpд Львиное Cеpдце - солдат, его дело - война,
А дела госудаpства - ведь это такая тоска...
Пусть в анаpхии и беззаконии вязнет стpана,
Но зато отвоевана тысяча акpов песка.
В окpужении стягов и львиных оскаленных моpд
Хpистианское pыцаpство снова идет воевать,
И, пока в Палестине сpажается доблестный лоpд,
Робин Гуд с благоpодною леди ложится в кpовать.
Чеpез Шеpвудский лес опасаются ездить купцы,
Сбоp налогов наpушен, и стpах пpед законом исчез -
Все пути стеpегут Робин Гуд и его молодцы,
Всех пpеступников скpоет зелеными кpонами лес.
Только к каждому дубу в лесу не пpиставишь солдат,
И с pазбойничьей шайкой не бьются в откpытом бою;
Лоpд шеpиф, может быть, и не любит коваpных засад,
Но он должен исполнить, как следует, службу свою.
Робин Гуд - бpаконьеp и гpабитель, и значит, геpой,
А шеpиф защищает закон, потому и злодей,
Но он знает, что худшие беды бывают поpой
Из-за искpенне веpящих в лучшую долю людей.
А когда опускается сумpак на Шеpвудский лес,
Лоpд шеpиф наливает в сеpебpяный кубок вина,
Наблюдая, как с темных, затянутых дымкой небес
Озаpяет Бpитанию пpизpачным светом луна.
Пусть ноpманнский закон не особенно и спpаведлив,
Но искать спpаведливость на свете - бессмысленный тpуд,
И все новые хитpости изобpетает шеpиф,
И готовится вновь ускользнуть из силков Робин Гуд...
А над Ноттингемшиpом стpуится белесый туман,
Словно пpизpак гpядущей эпохи встает за окном,
Где к согласью пpидут, наконец, англосакс и ноpманн,
И пpолитая кpовь обеpнется веселым вином.
Вспомнят люди и шайку, и Робина, их главаpя,
Вспомнят лоpда шеpифа, и он не избегнет хулы,
Но никто не помянет оленей, загубленных зpя,
Ставших пpобною целью для меткой геpойской стpелы...

1994


* * *

Ворон в клетке каркает зловеще.
Принц гоняет мух эфесом шпаги.
Королева-мать пакует вещи.
Генерал-фельдмаршал жжет бумаги.
Мебель, статуи, ковры, картины -
Бросить все! - какой удар по нервам!
Все из-за гофмаршала, скотины:
Клялся умереть, а смылся первым!
Королева-мать кряхтит с натуги:
Где теперь ливреи-позументы?
Во дворце - ни стражи, ни прислуги,
Только ветер кружит документы.
В сапогах на королевском ложе
Лейб-гусар с похмелья отдыхает.
Он следит за королевой лежа,
Стряхивает пепел и чихает.
"Что, мадам, не велико уменье
В наши времена стать ближе трону?
Я вот, например, спустил именье,
Ну а вы - профукали корону."
Крыса пробежала по паркету.
Латы притаились в полумраке.
В галерее хмурятся портреты:
Генералы, рыцари, вояки...
Тот в мундире, тот закован в панцирь,
В жизни был тюфяк, а здесь - отважен...
Ворон в клетке - натуральный канцлер:
Точно так же стар, и глуп, и важен.
Принц, худой болезненный подросток,
Смотрит на портреты генералов.
Вырос он среди мишурных блесток
И тоски придворных ритуалов.
Ни друзей, ни игр, весь день в мундире -
Экспонат дворцового зверинца.
Нет несчастнее ребенка в мире,
И за что народ не любит принца?!
Входит кучер в сюртуке. "Проклятье!
Сколько можно ждать! Мадам, вы скоро?"
"Я еще не уложила платья
И сервиз китайского фарфора!"
"Платья! Чашки! Между прочим, э т и
Всех нас могут запросто повесить!
Мне не надоело жить на свете,
Жду еще минут, ну скажем, десять."
Выстрел раздается в переулке.
"Слышали? Вас встретят не свирелью!" -
Кучер спешно роется в шкатулке
И в карман пихает ожерелье.
Вновь палят. Уже внизу, у входа.
Дверь слетает с петель под тараном.
Слышен крик:"Да здравствует свобода!" -
Звон разбитых стекол - "Смерть тиранам!"
"Ч-черт!" - гусар срывает эполеты.
Кучер прочь бежит, ругаясь глухо.
Генерал хватает пистолеты,
Целясь правым в дверь, а левым - в ухо.
Звон стекла. Визг пули над карнизом.
Входят  э т и - с вилами, с ножами.
Королева над своим сервизом -
Словно Архимед над чертежами...
Принц сползает на пол, удивленно
Глядя, как сочится кровью рана,
И сквозь прутья клетки полусонно
Ворон наблюдает смерть тирана.

1995


* * *

Жизнь есть борьба, обреченная на поражение:
С обществом, с телом, с природой, с абсурдом реальности -
Вроде бы нонсенс. Бессмысленное напряжение
Сил. Исполнение некой ненужной формальности.

Слишком упрямы различные факты и фактики!
Строишь ли здания или слагаешь элегии,
Если мы где-нибудь как-то и выиграем в тактике,
То все равно ведь потом проиграем в стратегии.

Все результаты - ничто с точки зрения вечности,
Все, что создашь, поглотят энтропия и трение.
Жизнь изначально бессмысленна в силу конечности,
Сгинет не только творец, но, увы, и творение.

Что же нам делать и где же искать утешения?
В общем-то негде. Лишь только одно и поведаю:
В поезде даже за восемь секунд до крушения
Можно еще наслаждаться приятной беседою.

			28 января 1996 года,
		в день смерти Иосифа Бродского.


Предчувствие

Москва. Май месяц. Восемь без пяти.
Вокзал, столпотворение народа.
"Внимание! С четвертого пути..."
Последние минуты до отхода.
С тележкой тетка, парень с рюкзаком,
В окне купе кому-то корчит рожи
Ребенок с высунутым языком 
(Родителям бы следовало строже
Воспитывать, но не о нем рассказ),
Хрипит динамик, как больной чахоткой,
Откуда-то от пригородных касс
Подходят двое быстрою походкой.
"Успели." "Ну, мерси, что проводил.
Черт, так и не купил в дорогу книжку..."
"Я сунул тебе в сумку "Крокодил"."
"О'кей... И угораздило же Мишку
Устраивать сегодня свой банкет...
И вот я - с бала на корабль." "На поезд."
"Еще бы пять минут - и все, привет."
"Быть может, это было б лучше." "То есть?"
"Так, ничего." "Нет, правда?" "Да фигня."
"А все же?" "Сам не знаю, что со мною,
Но, видишь ли, сегодня у меня
Дурацкое предчувствие. Дурное."
"Так будет с каждым, кто не в меру ест!"
"Не смейся. До банкета тоже было.
Я чувствую, что этот твой отъезд
Окончится бедою." "Очень мило!
А раньше у тебя бывало так?"
"Да, пару раз." "Сбывалось?" "Да." "Трагично?"
"Однажды - да. Смерть матери." "Итак,
Ты ехать не советуешь?" "Логично."
"Логично?! Где здесь логика, Санек?
Подумаешь - чего-то там совпало!
Пусть "Мегаполис" или "Огонек"
Несут в своих статьях чего попало,
Но ты же - кандидат физматнаук!
Еще в тарелки верь и динозавра
Лох-несского..." "Ты друг мне?" "Ясно, друг!"
"Прошу тебя - возьми билет на завтра."
"Так ты и проводить меня решил
Поэтому?" "Ну... да." "В банкетном зале
Ты мешкал..." "Если б ты не так спешил,
Возможно, мы бы просто опоздали."
"Смешно. Какой грозит мне переплет?
Один из сотни регулярных рейсов,
К тому же поезд, чай, не самолет..."
"И поезда порою сходят с рельсов."
"Тебя берут завидки! Месяц май,
Я еду к морю... Здесь еще не лето,
А там, на юге, даже в мае рай..."
"Сергей, я не шучу." "Забудь про это."
"Мы сколько дружим?" "С института, чай."
"Поверь мне..." "Извини, Санек, ты бредишь.
Ну все, отходит поезд. Не скучай!"
"Ты... телеграмму дай, когда доедешь."
"О'кей, о'кей..." - и он шагнул в вагон.
Он не любил таинственных загадок,
Но разговор, как в банке - самогон,
Оставил в глубине души осадок.
В окне мелькала вешняя земля -
Простое средство от дорожной скуки:
Леса, деревни, города, поля...
А он сидел и вслушивался в стуки
Колес на стыках, в длинные гудки,
Прикидывал, насколько график сложен,
И, проносясь над водами реки,
Твердил себе, что мост вполне надежен.
Пил чай, бездумно "Крокодил" листал,
Ложился спать и просыпался вскоре...
А ровно через сутки поезд встал,
Прибыв в чудесный городок на море.
Сергей ругнулся: "Вот ведь всякий бред
Привяжется... Дурацкая повадка!"
Дал телеграмму, что ученье - свет,
И час спустя, без всякого осадка,
В гостинице сидел, качал ногой,
Смотрел игру России с Украиной,
Не ведая еще, что тот, другой,
При выходе с вокзала сбит машиной.

2000


Осень

Клоун зазывает в шапито.
Уголовник едет в иномарке.
Человек в коричневом пальто
Умирает на скамейке в парке.
Он глядит в пустую даль аллей,
Не перешибивший обух плетью,
Так и не дожив до трех нулей
На календаре тысячелетья.
Впрочем, что нули? Условность, вздор,
Всякий год достоин быть границей.
Время - беспощадный Командор
Давит сердце каменной десницей.
Жил, как все. Не создал, не свершил,
Ни проклятий не снискал, ни нимбов,
Не глядел в историю с вершин
Ни Парнасов, ни крутых Олимпов.
Быт, работа... Та же круговерть,
Что у всех, без всякого различья.
Жизнь ничтожна перед словом "смерть",
Но и в смерти тоже нет величья.
Смерть вообще достаточно пошла...
Что сейчас он чувствует? Усталость.
Дети выросли, жена ушла,
Ни долгов, ни денег не осталось.
В лужах на ветру рябит вода,
Клен спешит листву на землю скинуть...
Ну и что, что сгинет без следа?
Сгинуть со следом - ведь тоже сгинуть.
Это только в сказках и в кино
Из могил к живым приходят гости,
А в реальности - не все ль равно,
Что за речи скажут на погосте?
Кружится в пространстве шар земной,
Мир бурлит, сражается и судит.
Что там будет дальше со страной?
Да какая разница, что будет?
Бой теперь ведет иная рать...
Он же, позабыв об этом вздоре,
Думает, что в парке умирать
Лучше, чем на койке в коридоре.
Подчинясь законам естества,
Ни о чем минувшем не жалея...
И кружится, падая, листва,
Засыпая золотом аллеи.

1997


* * *

Мертвый город спускается к морю с холмов,
Опаленных дыханием лета,
И белеют вдоль бухты обломки домов,
Словно нижняя челюсть скелета.
После шторма лежат на горячем песке
Сор, моллюски и дохлые рыбы,
И тяжелые волны в ленивой тоске
Разбиваются грудью о глыбы -
О развалины пирсов. Валов череда
Источает гранит постепенно,
Смачно хлюпает в трещинах камня вода,
И дождем осыпается пена.
Одинокая чайка скользит над волной
В предвкушении свежего корма,
Над холмами плывет одуряющий зной,
Словно не было ветра и шторма.
Словно тысячи лет это солнце палит,
И холмы его светом залиты,
И трава, что пробилась сквозь трещины плит,
Бесконечно древнее, чем плиты.
Так и есть. До того, как пришел человек,
Эти травы росли здесь веками,
И, когда эти плиты исчезнут навек,
Будут так же качать стебельками.
Каждый камень здесь память о прошлом хранит,
О могучем и гордом народе,
Но до тайн, что скрывает безмолвный гранит,
Никакого нет дела природе.
Для нее этот город, ворота и порт,
Эти статуи, башни и храмы -
Только лишь скоропортящийся натюрморт,
Эфемерный фрагмент панорамы.
Здесь, на площади, слушали речи вождей,
Там, на рынке, считали доходы...
Не заметила бухта прихода людей,
Не заметила также ухода.
Промелькнули эпохи, угасли умы,
Мир, как прежде, объят тишиною.
Тот же зной опаляет все те же холмы,
Та же чайка скользит над волною.

1995


* * *

В этом городе, похожем на общественный сортир,
Словно опухоль из клеток, состоящем из квартир,
Воплотившем единенье суеты и духоты,
Средь бесчисленных и прочих проживаешь также ты.

Ты выходишь на работу ровно в 8:45,
Отсыпаешься в субботу, а потом не спишь опять,
И по улицам унылым, что открыты злым ветрам,
Полусонный, одурелый, ты плетешься по утрам.

Волоча портфель с делами, словно каторжник - ядро,
Вечно сдавленный телами в переполненном метро,
Вечно в поисках минуты, чтобы дух перевести,
От зарплаты до зарплаты, с девяти и до шести.

Вечно дышащий бензином, потом, пивом, табаком,
В толкотне по магазинам пробираешься бочком,
Чтобы вечером, желудку нанеся обычный вред,
Отключаться на диване под привычный телебред.

Ах, тебе бы жить на юге, в припортовом городке,
И бродить бы на досуге по округе налегке,
Размышлять не о зарплате - о безбрежности стихий...
Ты писал бы вечерами превосходные стихи.

Ах, тебе бы жить в поместье и носить приставку "фон",
Дорожить фамильной честью, не слыхать про телефон,
Наблюдать сквозь окна замка, как ползет седой туман,
И писать бы философский многоплановый роман.

Иль в ином тысячелетье - любо-дорого смотреть:
На далекой жить планете, два столетья не стареть.
Ты б под солнцами чужими, при оранжевой луне,
Тоже что-нибудь писал бы, гениальное вполне.

Но увы! Твоим талантам прогреметь не суждено,
Ты и сам о них не знаешь, а узнаешь - все равно
Удушают, убивают, выпивают их до дна
Эти люди, этот город, это время и страна...

1998


* * *

Когда твоя нация сгинет в кровавом чаду,
Когда твои дети умрут от холеры и тифа,
Когда, отзвучав напоследок в предсмертном бреду,
Затихнут нехитрые лозунги пошлого мифа,
И будут музеи разгромлены пьяной толпой,
И книги пойдут на растопку в последнюю зиму,
Однако не смогут согреть, ибо будет скупой
Отдача тепла от идей, достающихся дыму,
Когда мародеры, герои, борцы, палачи,
Романтики, скептики, шлюхи, церковники, воры,
Студенты, торговцы, артисты, поэты, врачи,
Рабочие, клерки, защитники и прокуроры,
Когда привередливый, скучный, веселый и злой,
Безжалостный, глупый, коварный, холодный и страстный -
И с ними их ценности - станут гнильем и золой,
И тем завершится борьба, оказавшись напрасной -
Останется город, хитиновый экзоскелет,
Изрезанный шрамами улиц, осыпанный рванью
Последних газет и плакатов, единственный след,
Оставленный мясом, и кровью, и мышечной тканью -
Всем тем, чем для города некогда были они,
Его обитатели, дети твои и собратья,
Которые строили планы на дальние дни,
О самых ближайших совсем не имея понятья.
Огонь уничтожит иные деянья людей,
Уйдут даже кошки и крысы, почувствовав голод,
И фильмы, и мысли ученых, и речи вождей,
И все остальное - погибнет. Останется город.
Он будет лежать, погружаясь в земную кору,
Ржавея железом, крошась-осыпаясь бетоном,
Слепой и безмолвный. И лишь иногда на ветру
Оконная рама откликнется старческим стоном.
И будет расти на балконах и крышах трава,
И мягкий лишайник заменит ковры в кабинетах -
Все это, вообще-то, случалось не раз и не два
В различных эпохах и странах, на разных планетах.
И, может, такой результат и является тем
Единственным смыслом, который так долго искали
Жрецы философских идей, социальных систем
И прочих иллюзий, что прежде так ярко сверкали.
И люди нужны лишь затем, чтобы кануть во тьму,
Оставив планете свой город, свой каменный остов...
Так участь полипов совсем безразлична тому,
Кто смотрит в закатных лучах на коралловый остров.

1998


* * *

Солнце уходит на юго-запад, в кровь обдирая брюхо о шпили.
Из подворотен тянется запах, муторный запах смерти и гнили.
Башни застыли в алом сиянье, черные арки выгнули спины,
Город, умерший без покаянья, молча гниет посреди равнины.

Мертвое сердце тухлой державы, спаянной кровью, а не цементом.
Восемь столетий меркнущей славы слизью стекают по монументам.
В бронзовых ликах нету страданий, нет оправданий каждому веку.
Смотрятся трупы каменных зданий бельмами окон в серую реку.

Город порока, лжи и измены, сладкого яда, черствого хлеба.
Кости колонн подпирают стены, тряпки знамен подтирают небо,
К небу стремясь по крышам покатым, вязнут антенны в волнах эфира.
Путник, не верь рекламным плакатам - здесь обитают одни вампиры.

Ты обозришь чудесные виды, как обещают пункты программы,
Красноречивы местные гиды, благочестивы местные храмы.
И, проезжая в автомобиле, не отвлекаясь на населенье,
Ты не увидишь мерзости гнили, ты не услышишь запаха тленья.

Ты не заметишь, ты не почуешь, волос не встанет дыбом на теле,
Если, конечно, ты заночуешь в светлом отеле, в чистой постели,
Не соблазнившись и не поддавшись, здесь проведя не больше недели,
Ты возвратишься, не догадавшись, что же имело место на деле.

Но, увлекаясь неосторожно, если ты вдруг захочешь остаться -
Это возможно, очень возможно, только не стоит даже пытаться:
Только свернешь дорогою краткой, пункты инструкций дерзко наруша -
Город вопьется мертвою хваткой, вытянет разум, высосет душу.

Вместе с таким же местным народом, взгляд устремив в какую-то точку,
По тротуарам и переходам будет шагать твоя оболочка,
Вечно спешить нервозной походкой и утыкаться слепо в заборы,
Будет мешать шампанское с водкой, будет вступать в горячие споры.

С огненным блеском в мертвых глазницах будет свой город славить вовеки,
Истину видя в грязных страницах, в бреде безумца, в стоне калеки,
С жалкою пищей, в рваной одежде - мертвым не нужно пользы здоровью -
Чтобы когда-то снова, как прежде, город умылся жаркою кровью!

Чтобы в иссохшем чреве державы вновь забурлили алчные соки,
Чтобы в потоке хлынувшей лавы ярко пылали страны и блоки,
Чтобы, привычной здесь чередою, флагом добра махала расправа,
Чтобы над миром алой звездою снова горела мертвая слава.

Помни же, путник, помни об этом, зная о том, что скрыто под маской,
Не удивляйся странным приметам, не обольщайся пошлою сказкой.
Тем, кто во тьме столетьями бродит, путь через пропасть много короче.
Тени длиннеют, солнце заходит. Город вампиров ждет своей ночи.

1998


		Придут другие времена, мой друг...
					Ю. Визбор

Придут другие времена,
Другие нравы.
И будет высосан до дна
Стакан отравы.
И поразит материки
Порок единства,
И встанут светлые полки
Во славу свинства.
И завершится дребедень
Красивых бредней,
Когда настанет Первый День
И День Последний,
И грянет царствие толпы,
Держась на хамах,
И будут новые попы
Кадить им в храмах.
И все, что высилось - падет
Почти без боя,
И вскоре очередь дойдет
До нас с тобою.
В последний раз боезапас
Еще пополним,
И все с тобой в последний час
Еще припомним.
Мы вспомним острые углы
И все ошибки,
Где были чересчур смелы
И где - негибки,
Где говорили все в глаза
И не соврали,
Не передернули туза
И проиграли,
Где не хвалили дурака,
Скоту не льстили,
Хотя могли б наверняка,
И в лучшем стиле,
Хотя могли б идти с толпой
Хотя б для виду,
Чтоб не таил на нас тупой
Свою обиду,
И, может быть, лет через сто
Иль через двести
И родилось бы кое-что
На этом месте...
О, вспомним, вспомним, сколько раз
Нам предлагали,
Чтоб в ногу и без лишних фраз
Мы зашагали,
Но мы не вняли голосам -
Ползучим змеям,
И не скормили жадным псам
То, что имеем,
Не звали мясника врачом
И грязь - елеем...
Мы вспомним все. И ни о чем
Не пожалеем.

1998


* * *

Всем воздастся по вере, но не по их -
По чужой, и петлею затянут стих,
И над гробом рассыплется треск шутих
К вящей славе господней.
И, гуляя с философами в саду,
Вы очнетесь от грезы уже в аду
И увидите лозунг:"Слава труду!"
На вратах преисподней.

Ад не где-то - мы сами его творим,
Не почувствовав вовремя, что горим.
Прорастет на крови n+1'ый Рим
Узнаваемой масти,
И повалит толпа воздвигать кресты,
Да насаживать головы на шесты
Там, где души чисты и мозги пусты
По велению власти.

Можно верить в безгрешность вождей и рас,
В правоту никуда не ведущих трасс,
И ответы отыскивать всякий раз
В замусоленном томе,
Можно славить эпоху, живя в дерьме,
Можно видеть величие в кутерьме;
Император на троне, а вор в тюрьме,
А мыслитель в дурдоме.

Каменеет на площади монумент,
Неизменный, как вера, в любой момент,
Ибо пуля - убийственный аргумент,
Завершающий споры.
Мы под всеми парами пройдем потоп!
Как поведает в храме верховный поп,
Вера движет горами; но много троп,
Огибающих горы.

По брусчатке парадом идут войска,
Раздаются награды, и цель близка,
Но болит голова, и грызет тоска
От ударов в литавры -
Слишком скучно и тягостно падать ниц,
Слишком тошно от глупых довольных лиц,
Слишком часто уносят ветра столиц
Облетевшие лавры.

И какие-то люди куют мечи,
И какие-то песни поют в ночи,
И летят мотыльки на огонь свечи
Одиноких поэтов.
И пальба воплощает слова в дела,
И декрет обещает отмену зла,
Кровь красиво струится, и ночь светла
От горящих портретов.

Это новая вера ведет полки,
Посмотри, как сияют ее штыки!
Это - новый порядок. И взмах руки
Осеняет народы.
Так чего же ты смотришь, разинув рот?
Ты же сам помогал созидать оплот,
Ибо вера в свободу спасает от
Ненавистной свободы.

И когда запылает огонь в печах
Ярче маршальских звезд на Его плечах,
Ибо вера не греться дает в лучах,
А сжигает в горниле -
Не кривись, задыхаясь от тошноты:
Это новое солнце  т в о е й  мечты!
На престоле бандит, за решеткой - ты,
А мыслитель в могиле.

И когда распахнет твою дверь гонец,
То не все ли равно, как встречать конец?
Перед тем, как тебя низведет свинец
В состояние трупа,
Запоздало отречься, извлечь урок,
Верность вере хранить, мнить, что ты - пророк,
Ухмыляться, молить, обличать порок -
Одинаково глупо.

Ибо всякая вера ведет в тупик!
Не спасает безверье от пуль и пик -
В смертный миг ты испустишь такой же крик,
Как фанатик и книжник,
Но сумеешь без боли взглянуть назад
И хотя бы тому уже будешь рад,
Что средь многих камней на дороге в ад
Не лежит твой булыжник.

1995


* * *

Когда бы ты был умен, писал бы статьи и книги,
Ища на клочке бумаги ответ на любой вопрос.
Ты ведал бы связь времен, презрев людские интриги,
А гимны, гербы и флаги не мог бы принять всерьез.

Когда б ты имел талант, то ты бы играл на скрипке,
А может, на фортепьяно, а может, и на трубе,
Носил бы на шее бант и залу дарил улыбки,
В то время, как меломаны кричали бы "бис" тебе.

Когда бы ты был красив, снимался бы для рекламы,
А может, и в эпизоде в кино бы когда мелькнул,
И, легкость побед вкусив, у каждой богатой дамы,
Усердно служа природе, ты денежки бы тянул.

Когда бы ты был силен, ты стал бы героем спорта,
И в честной борьбе турнира добился бы своего,
И мир бы был удивлен красой твоего рекорда -
Ну, может быть, четверть мира, ну пятая часть его.

Однако тебя ничем не одарила природа,
Суровы ее законы, во многих талант губя -
Поэтому без проблем и стал ты вождем народа,
Поэтому миллионы считают богом тебя...

1996


* * *

С утра у тирана нынче хандра, с утра тоскует тиран.
А все оттого, что он пил вчера с послами далеких стран.
Дворцовый прием, парадный обед, упрятана в ножны сталь,
Лощеный паркет, трофеи побед, мундиры, кресты, хрусталь.

И пусть за окном и холод, и дождь, и ветер со всех сторон,
Народ говорит - да здравствует вождь, и здравствовать должен он.
Поди заслужи такие слова, сгубив миллионы душ!
А нынче с утра болит голова, и в голову лезет чушь.

А как хорошо все было вчера, все пело хвалу властям,
Всю щедрость души, всю роскошь двора тиран предлагал гостям.
И как невзначай, случайно совсем, печатали шаг войска!
И этот намек понятен был всем, а нынче тоска, тоска.

И речи вились узором похвал, и даже тиран свой тост
Поднял за народ, который призвал его на высокий пост.
Истратив набор напыщенных слов, он выпил и закусил...
И в этом момент один из послов о сыне его спросил.

Как будто не строил козни в уме, как будто не знал, забыл
Про шелковый шнур, которым во тьме мальчишка удавлен был.
Ах, эти послы такие ослы, и несть им, ослам, числа,
И взгляды черны, как будто стволы... Лишь шутка шута спасла.

И был позабыт досадный момент. Мальчишка дурак, бунтарь,
Такой же, как все, простой элемент, положенный на алтарь.
На то и даны святые права, а вождь и отец - одно...
А что поутру болит голова - виною тому вино.

Болит голова, и хочется лечь, желудок не рад куску...
Кого бы казнить, кого бы упечь, чтоб только прогнать тоску!
Ах, чем бы пронять лощеных господ, ах, чем бы развлечь народ -
Не то объявить крестовый поход, не то запретить фокстрот.

Великая власть, высокая честь - ах, это не мед, а яд.
В лицо похвалы и низкая лесть, а в спину - угрюмый взгляд.
И как ни казни, и как ни сажай, повсюду грозит беда,
И как ни гони врагов за Можай, они за спиной всегда.

И стонет тиран, как раненый зверь, прижавши ладонь к виску,
И в страхе весь двор гадает теперь, на ком он сорвет тоску.
Ах, глупый посол, хотел досадить! Хватает и так проблем!
А совесть владык не нужно будить - спокойнее будет всем...

1996


* * *

В полутемной, душной, грязной мансарде мрачный пасынок злой судьбы
Покрывает листы бумаги в азарте диспозициями борьбы.
Он - мыслитель, он знает, какой из партий
Надлежит теперь идти в авангарде, и за кем побегут рабы.

А рабы и не знают, что им свободы уготовил жестокий рок,
И сидят в кабаке, воротясь с работы, или бабу повалят в стог -
У простого народа свои заботы,
Он ругает правительство, как погоду - не надеясь, что выйдет прок.

В ресторане сидят господа дворяне, запивая вином десерт,
Говорят, что в стране слишком много дряни, власть слаба, и наглеет смерд...
Этой теме довольно воздано дани,
От нее даже тот, кто не любит брани, произносит сквозь зубы:"Merde!"

Но в салонах иные беседы в моде: о событиях при дворе,
О карьерах, театрах, балах, охоте, о картежной лихой игре,
Об изменах, интригах, о злом Эроте,
И о всяческом вздоре в подобном роде, ярко блещущей мишуре.

А мыслители рушат устои веры, и народ зовут к топору,
И твердят полицейские офицеры, что правительству и двору
Надлежит принимать какие-то меры,
Что в истории были уже примеры, и что все это не к добру.

Но увы! В министерствах одни скандалы: тот бездарен, а этот - вор,
Несмотря на регалии, генералы защитить неспособны двор,
Как всегда, здравомыслящих слишком мало,
И выходят на улицы маргиналы, открывая Большой Террор.

И толпа уже ревет под балконом обреченного короля,
И идеи мыслителей стали звоном перебитого хрусталя...
Но король не выйдет к черни с поклоном,
Он глядит в окно и, борясь со стоном, произносит: "Finita la..."

И народ, собираясь у эшафота, насладится убийством всласть,
И они не заметят, когда кого-то из соседей поглотит пасть,
И пойдет на дворян по стране охота,
А мыслители после переворота поделить не сумеют власть.

И потащат друг друга на гильотины ради светлых своих идей,
И из них уцелеет один-единый, чтоб пасти, как овец, людей,
И опять бессловесной станет скотина,
А в мансарду, где крысы и паутина, въедет будущий враг вождей.

1993


Tertium datur

Как просто, мой друг, как просто
Страну подровнять, как грядку!
Построенные по росту
Рассчитаны по порядку.
Как просто стремиться строем,
Колонны сдвоив и строив,
И если не быть героем -
По крайности, чтить героев.
Чеканная четкость шага,
Сверкающий грохот меди,
Возвышенный трепет флага,
Зовущего нас к победе,
Эстетика ясных взглядов,
Державная мощь порыва,
Ритмичный рефрен парадов -
Как просто и как красиво!

Как просто, мой друг, как просто
Громить и клеймить кумира:
Империя есть короста
На теле больного мира.
И все, что она ударно
Раздельно творит и купно -
Бессмысленно и бездарно,
Чудовищно и преступно.
Как просто воскликнуть: "Быдло!"
Презрительно сплюнуть: "Стадо!"
Пожаловаться: "Обрыдло!"
И даже всплакнуть: "Не надо..."
Как просто врагом державы
Стоять на пути парада
И знать, что они - не правы,
А правда - твоя награда!

Но если... Что делать, если
Ошибочны обе схемы,
И тот, кто в высоком кресле
Сидит во главе системы -
Конечно, порочен - верно! -
И вера его недужна,
Но все ж, не избегнув скверны,
Он делает то, что нужно?
Воспеть ли хвалу солдату?
Воздать ли хулу оплоту?
Над пропастью - по канату...
Сквозь сумерки - по болоту...

март 2000


* * *

Кончается столетье. Что до года,
То он, наоборот, еще в начале;
День - в середине. И стоит с утра
Достаточно пристойная погода
(Хоть местный климат - повод для печали) -
По крайней мере, лучше, чем вчера.
Мороза, слава богу, нет. И солнце
Круглится с неба ликом, как сэнсэй
(Взошедшее недаром у японца,
Чтоб закатиться где-то в USA).
У нас оно проездом. Горожане,
Разнообразя солнцем рацион,
Ползут в убогий сквер за гаражами
Свершать свой променад и моцион.
Зигзагом нарезая площадь сквера,
Друг друга, за отсутствием кота,
Гоняют с громким лаем два терьера,
Счастливые от носа до хвоста.
Хозяйкам их носиться нет причины,
Хозяйки обсуждают tete-a-tete,
Какие все же сволочи мужчины
И тридцать пятой серии сюжет.
Сидит старушка с сумкой на скамейке,
В глазах печаль: она бы подала
Кусочек хлеба воробьев семейке,
Но дорог хлеб, а пенсия мала.
Три мужика нетрезвые небыстро
Шагают. Ведь пропились до рубля,
Но спорят о делах премьер-министра,
Ритмически употребляя "бля".
Два старичка таращатся на доску,
Уйдя в ладейный эндшпиль с головой,
И рыжий шарф в зеленую полоску
Напоминает вымпел боевой.
Вот, сев на спинку лавки, где посуше,
Тинэйджеры пьют пиво полчаса;
В наушниками заткнутые уши
Из плееров вливается попса.
А вот двадцатилетняя особа
Коляску с сыном катит вдоль пруда;
По ней заметно, что она особо
Своим произведением горда.
(Хотя совсем не думала о сыне,
Что вырастет, понятно, без отца,
Когда, потея, корчилась в машине
Под телом распаленного самца.)
И я, сего пейзажа наблюдатель,
Наискосок по скверу прохожу,
Спеша в метро, где ждет меня приятель,
И по пути рассеянно гляжу
На псов, на их хозяек, на старушку,
На старичка, что объявляет шах,
На мужиков, устроивших пирушку,
На молодежь с затычками в ушах,
На женщину, которая гордится
Тем, что не сделала аборт в июле,
Залет не посчитавши за беду,
И мальчика, что в срок успел родиться,
Чтоб умереть от большевистской пули
В две тысячи семнадцатом году.

2000